Василий Шукшин Ораторский прием Тринадцать человек совхозных, молодых мужиков и холостых парней, направили "на кубы" (на лесозаготовки). На три-четыре недели - как управятся с нормой. Старшим назначили Александра Щиблетова. Директор совхоза, напутствуя отъезжающих, пошутил: - Значит, Щиблетов... ты, значит, теперь Христос, а это - твои апостолы. "Апостолы" засмеялись. "Христос" сдержанно, с достоинством улыбнулся. И тут же, в конторе, показал, что его не зря назначили старшим. - Сбор завтра в семь ноль-ноль возле школы, - сказал он серьезно. - Не опаздывать. Ждать никого не будем. Директор посмотрел на него несколько удивленно, "апостолы" переглянулись между собой... Щиблетов сказал директору "до свидания" и вышел из конторы с видом человека, выполняющего неприятную обязанность, но которую, он понимает, выполнять надо. - Вот, значит, э-э... чтобы все было в порядке, - сказал директор. - Через недельку приеду попроведую вас. "Апостолы" вышли из конторы и, прежде чем разойтись по домам, остановились покурить в коридоре. Потолковали немного. - Щиблетов-то!.. Понял? Уже - хвост трубой! - Да-а... Любит это дело, оказывается. - Разок по букварю угодить чем-нибудь - разлюбит, - высказался Славка Братусь, маленький мужичок, с маленьким курносым лицом, муж горбатой жены. - Ты лучше иди делай восхождение на Эльбрус, - мрачновато посоветовал Славке Борис Куликов, грузный, медлительный, славный своим бесстрашием, которое дважды приводило его на скамью подсудимых. - А ты иди похмелись, - огрызнулся Славка. - Золотые слова, - прогудел Борис и отвалил в сторону сельмага. Разошлись, и все - кто куда. В семь ноль-ноль к школе пришел один Щиблетов. Он был в бурках, в галифе, в суконной "москвичке" (полупальто на теплой подкладке, с боковыми карманами), в кожаной шапке. Морозец стоял крепкий: Щиблетов ходил около машины с крытым верхом, старался не ежиться. Место он себе занял в кабине, положив узел на сиденье. Щиблетов Александр Захарович - сорокалетний мужчина, из первых партий целинников, оставшийся здесь, кажется, навсегда. Он сразу взял ссуду и поставил домик на берегу реки. В летние месяцы к нему приезжала жена... или кто она ему - непонятно. По паспорту - жена, на деле - какая же это жена, если живет с мужем полтора месяца в году? Сельские люди не понимали этого, но с расспросами не лезли. Редко кто по пьяному делу интересовался: - Как вы так живете? - Так... - неохотно отвечал Щиблетов. - Она на приличном месте работает, не стоит уходить. Темнил что-то мужичок, а какие мысли скрывал, бог его знает. За эту скрытность его недолюбливали. Он был толковый автослесарь, не пил, правильно выступал на собраниях, любил выступать, готовился к выступлениям, выступая, приводил цифры, факты. Фамилии, правда, называл осторожно, больше напирал на то, что "мы сами во многом виноваты..." С начальством был сдержанно-вежлив. Не подхалимничал, нет, а все как будто чего-то ждал большего, чем только красоваться на Доске почета. Старшим его назначили впервые. - Не спешат друзья, - сказал Щиблетов. - Придут, - беспечно откликнулся шофер и сладко, с хрустом потянулся. И завел мотор. - Иди погрейся, что ты там топчешься. - Придут-то, я знаю, что придут, - Щиблетов полез в кабину, - но было же сказано: в семь ноль-ноль. - Счас придут. Ты за бригадира, что ли? - Да. - Счас придут. Вон они!.. Стали подходить "апостолы". Щиблетов вылез из кабины. - Друзья!.. - он выразительно постучал ногтем указательного пальца по стеклышку часов и покачал головой. - Успеем, - успокоили его. Куликов пришел последним. Он, видно, хорошо опохмелился на дорожку, настроение приподнятое. - Здорово, орлы! - приветствовал он всех. И отдельно Щиблетову: - Но не те, которые летают, а которые... - Залезайте, - несколько брезгливо оборвал Щиблетов. - Зале-езем, куда мы денемся, - гудел Куликов, не замечая брезгливости Щиблетова. - Залезем... за милую душу. - Ко всем обращаюсь! - возвысил голос Щиблетов, глядя в кузов через задний борт. - Чтобы вот такого больше не повторялось! У "апостолов" вытянулись лица - чего не повторялось? - Я предупредил вчера: отъезд в семь ноль-ноль. Сейчас... без четверти восемь. Каждое опоздание буду фиксировать. Ясно? "Апостолы" молчали... Смотрели на Щиблетова. Щиблетов не стал дожидаться, пока они своими чалдонскими мозгами сообразят, что ответить, скрипуче повернулся, кашлянул в кулак и пошел в кабину. - Поехали. Поехали. - Куликов частенько закладывает? - поинтересовался Щиблетов, как интересуются властью наделенные люди: никак не угрожая пока, но и не убирая в голосе обещанную интонацию - заняться в дальнейшем этим Куликовым. - А ты спроси у него, - невежливо ответил шофер. - Он ответит... Что за манера - справки наводить! Рядом же человек, живой - спрашивай. Щиблетов промолчал. Смотрел вперед на дорогу серьезный и озабоченный. На выезде из села, у чайной, в кабину застучали. - Чего они? - встревожился Щиблетов. - Погреться хотят,- шофер подрулил к чайной. - Это здесь тепло, а в кузове продерет - дорога длинная. - Не останавливайся! - строго сказал Щиблетов. Шофер посмотрел на него, засмеялся, ничего не сказал, вылез из кабины, крепко хлопнув дверцей. Из кузова выпрыгивали, весело галдели, направляясь к дверям чайной. Щиблетов вдруг тоже выскочил из кабины и скорым шагом, обогнав "апостолов", зашел в чайную. Чайная только открылась, в ней еще прохладно, но в углу с гулом и треском топилась печь, пахло дымком и отогретыми сосновыми поленьями, которые большой кучей лежали перед печкой и парили, и парок тот, плавно загибаясь, уплывал в приоткрытую дверцу. Буфетчица Галя, аппетитная женщина, улыбчивая, черноглазая, увидев в окно знакомых мужиков и парней, сказала весело: - Орава идет. Она удивилась, когда Щиблетов, стремительно подойдя к стойке, приказал: - Водку не продавать. В крайнем случае - по стакану красного. Ввалилась орава. Загалдели. Кто-то вслух прочитал укоряющую надпись на большом щите: "Напился пьяный - сломал деревцо: стыдно людям смотреть в лицо!" Над надписью - рисунок: безобразный алкаш сломал тоненькую березку и сидит, ни на кого не глядит. - Горюет!.. Жалко. - Тут голову сломаешь, и то никому не жалко, - сказал Борька Куликов, отсчитывая на огромной ладони рубль с мелочью - на стакан водки. С Галей весело здоровались, рылись в карманах. - Мужики, а водки не ведено вам продавать, - хитрая Галя нарочно сказала это громко, чтоб сразу все слышали. - Кто? - спросили в несколько голосов. - А вот... товарищ... Я не знаю, кто он над вами, - не велел продавать. - Друзья, - обратился ко всем Щиблетов, - разрешаю по стакану красного!.. Традиции перед дорогой не будем нарушать, но обойдемся красненьким. Борька Куликов как считал на ладони мелочь, так, не поднимая головы, уставился на Щиблетова - никак не мог уразуметь, что он такое говорит. - Чего, чего? - Водку пить не разрешаю. Борька сунул деньги в карман и двинулся на Щиблетова. Так примерно он зарабатывал себе срок. Причем его не интересовало, сколько перед ним человек: один или семеро. Щиблетова подхватил под руку Иван Чернов, из мужиков постарше, и повел из чайной. На крыльце Щиблетов вспомнил, что он тоже, черт возьми, мужчина: отнял руку... - А в чем дело, вообще-то? Он что, чокнутый на одно ухо? - Пошли, - сказал Иван, увлекая его к машине. - А то он так чокнет, что получится - на два уха. Садись в кабину и сиди. И не строй из себя. По сто пятьдесят все выпьют... Я тоже. - Что, дома, что ли, не могли выпить? - Дома не могли. Тебе хорошо - один живешь... Сиди, не рыпайся - лучше будет. Почти всю дорогу потом Щиблетов молчал, смотрел вперед. В кузове Борька Куликов орал: К нам в гавань заходили корабли; Уютна и прекрасна наша гавань. В таверне веселились моряки И пили за здоровье атамана! - Валенок сибирский, - зло и насмешливо прошептал Щиблетов. - В таверне!.. Хоть бы знал, что это такое. А в кузове угрожающе нарастало: И в воздухе блеснуло два ножа: - Эх, братцы, он не наш, не с океана! - Мы, Гари, посчитаемся с тобой! - Раздался пьяный голос атамана. - Посчитаешься, посчитаешься, - шептал Щиблетов. Как приехали на место, поскидали барахло в избушку, затопили печь, Щиблетов объявил: - Сейчас проведем коротенькое производственное собрание! Щиблетова приготовились слушать, расселись на нарах - собрание есть собрание, дело такое. Щиблетов положил на стол тетрадь, авторучку (заранее приготовил), покашлял в кулак. - Я попрошу шофера пока не уезжать - отвезешь протокол... Я думаю, что я его сам составлю. Возражений нет? - Валяй. Щиблетов еще покашлял в кулак. - На повестке дня нашего собрания два вопроса. Буду по порядку. Первый вопрос: наша задача в связи с предстоящей работой по заготовке леса. Вы знаете, товарищи, что лес мы должны повалить, очистить от сучков... В общем, приготовить его к весеннему сплаву. Нам дается сроку - четыре недели, месяц. В связи с этим я предлагаю взять на себя соцобязательство и повалить необходимое количество леса за две с половиной недели... - Вон как! - Что эт тебе, бабу повалить? - Как получится, так получится! Для чего раньше времени трепаться? Щиблетов помахал рукой, успокаивая мужиков. - Спокойно, спокойно. Поясню: хоть мы и небольшой коллектив и находимся на приличном расстоянии от основной базы, это все равно остается наш коллектив, со своей дисциплиной, со своей маленькой, но системой планирования. И нам никто не позволит ломать эту систему. Предлагаю голосовать. Проголосовали. Приняли. - Перехожу ко второму вопросу, - продолжал Щиблетов, воодушевленный правильным ходом собрания. - Вопрос о Куликове. В избушке стало тихо. Сам Куликов задремал было, пригревшись у печки, но тут встряхнулся, тоже уставился на Щиблетова. - Формулирую: Куликов сразу же, с первых шагов неправильно повел себя в нашем коллективе. Я сам не святой, но существует предел всякому безобразию. Куликов об этом забыл. Мы ему напомним. Есть нормы поведения советских людей, и нам никто не позволит нарушать их, - Щиблетов набирал высоту: речь его текла свободно, он даже расстегнулся и снял "москвичку". - Представьте себе другое положение: мы дрейфуем на льдине. И среди нас завелся один... субъект, который мутит воду. Все горят желанием взять правильный курс, а этот субъект явно тормозит. И подбивает других. Ставлю вопрос честно и открыто: что делать с этим субъектом? - В воду! - подсказал Славка Братусь. - В воду! - подхватил Щиблетов. - Для того, чтобы всем спастись и взять правильный курс, необходимо вырвать из сердца всякую жалость и столкнуть ненужный элемент в воду. Потом, вспоминая это собрание, мужики говорили, что они не успели "глазом моргнуть", "опомниться"... Врали, черти. То есть не то чтоб сознательно врали, вводили в заблуждение, а отдавали должное быстроте, с какой Борька Куликов оказался возле Щиблетова и с вопросом: "Это меня - в воду?" навесил ему пудовую оплеуху. Щиблетов успел крикнуть: "Дурак, это ораторский прием!" Но остановить Борькин кулак он не мог. Борьку остановили мужики, да и то когда навалились все. Щиблетов уехал с шофером обратно в село и больше не приезжал. Приезжал директор совхоза, дал всем разгон, а Куликову сказал, чтобы он "сушил сухари" - дескать, будет суд. Но в субботу лесорубам привозили харчи и передали, что Щиблетов в суд не подал, а подал директору... протокол собрания, где в точности записана речь, за которую он пострадал.